Добровольный пахтакор

Один день журналистки Citizen на хлопкоуборочном сезоне. Условия проживания, сельская жизнь и оплата труда

Хлопок никогда не ассоциировался у меня с чем-то реальным. Я всегда считала эту единичку национальной гордости абсурдом, но мне не приходилось сталкиваться с ним лицом к лицу. Все эти разговоры о том, как моих родственников в Бухаре сгоняли на поля, были окутаны абстрактным ореолом средневекового мрака, который вызывал во мне только возмущение.

Если копнуть в историю чуть глубже, чем мы привыкли, наша гордая коробочка хлопка едва ли окажется народной заслугой и добровольным актом. Эта аграрная быль пропитана духом порабощения с самых своих истоков. 

До прихода Российской империи практически весь объем хлопчатника выращивали для собственных нужд. В конце XIX века Россия испытала сильный недостаток сырья, потому что импортировать американский хлопок было дорого, неблагоразумно и сложно. Под боком оказался Туркестан, чья почва, изобилие солнца и на тот момент воды стали ключом к хлопковой независимости России и росту экономики Туркестана. С каждым годом территория посевов увеличивалась, что пришлось на руку местному купечеству. Фермерство вынуждено было отдать зерновые земли под хлопчатник, поэтому впоследствии хлеб импортировался из России. Во времена революции политическая неразбериха забыла о белом золоте Туркестана, что, в свою очередь, спровоцировало дефицит хлеба.

Затем пришли большевики. Социалистическая идея и выполнение госплана стали превыше человечности. Мой дед рассказывал, что в 1937-38 гг. они жили в хлеву, их не кормили, пока не будут очищены нераскрывшиеся коробочки хлопка. А за протест – к стене. Даже в 60-е, если урожай не покрывал цифру, заданную государством, ходили по домам и потрошили одеяла с подушками. У колхоза всегда были неучтенные поля, чтобы в случае недосдачи не полетели головы. На сбор урожая ездили жить школьники, студенты и рабочие на срок до трех месяцев ежегодно. В годы независимости мало что изменилось: города все так же пустели в период с сентября по ноябрь, международные организации исключали Узбекистан из-за использования детского труда, но мы продолжали воспевать оды обычной вате.

Белоснежные горы хлопка всегда были запачканы каплями крови: уснул в поле – остался незамеченным комбайном, а болезнь в сезон сбора была сродни симуляции. Бывало, женщины становились жертвами насилия и шли в коровник с веревкой в руках. О хлопок, тобой гордится бай в золотошвейном чапане, попивая горячий чай из национального сервиза «пахтагуль». А народ питается всеми благами рабства.

И вот настал тот день, когда позор принудительного труда был стерт с лица страны. Я узнаю о создании сайта для приема добровольцев на сбор хлопка. Меня не интересуют деньги, мне лишь хочется прикоснуться к своему абстрактному представлению о хлопковых легендах.

7 сентября 2018 года я записалась добровольцем и стала ждать обратной связи, которую обещали через 10 дней. Но вот минуло 17-е число, а звонка все не было. Я позвонила сама, и мне предложили записаться еще раз, но уже по телефону. В течение недели я получила ответ. В 17:00 на Южном вокзале меня ждала электричка. Пункт назначения – Бука, Ташкентская область.

На самом деле поехать можно было в любой день, заблаговременно предупредив об этом хлопковые инстанции. Пару дней я потратила на информацию о том, что необходимо с собой брать, меня даже отправили на биржу труда по месту прописки. Директор отдела сказал: «Если есть друзья – зови». И я поняла, что количество рук не соответствует засеянным площадям. Инструкция велела взять с собой курпачу, одеяло, подушку, косушку, ложку с вилкой и пиалушку. Чем тебе не караван!

Я собралась в путь лишь 5 октября. Прогноз погоды обещал в субботу последний теплый день знаменитого 2018 года. В организации по приему добровольцев мне сказали, что условия проживания в Буке не соответствовали нормам, поэтому все та же электричка отвезет нас в Сырдарьинскую область, где соблюден комфорт.

Быть или не быть. Я выехала с работы в 14:00, забежала домой на плотную трапезу, свернула йога-коврик, нашла походную кружку, вместо косушки взяла обычный пластиковый тазик, в котором весной приносила тутовник с базара, на всякий случай запаслась зелеными яблоками и, запихав спальник и теплую одежду в рюкзак, отправилась на Южный вокзал, куда просили прибыть к 16:00.

Руководителя добровольцев пришлось ждать 40 минут, вместо дважды обещанных 10. Собственная пунктуальность всегда выходит мне боком. Тем временем ехать страшно не хотелось: настроение отсутствует из-за недосыпа и понимания того, что в следующее утро выспаться тоже не удастся. Интуиция подсказывает мне, идея плохая, но я подавляю желание сбежать веским аргументом – рассказ получится вкусным.

Наконец, делегация прибыла, фамилии записаны в какой-то бланк, и мы шеренгой следуем к нашему поезду. На территорию вокзала нас впустили без проверки документов. Сопровождающий нас силовик на каждом пункте громко говорил, что мы – пахтакоры.

В вагоне электрички полумрак. Место рядом со мной заняла крупная девушка неопределенного возраста из нашей группы. Она была одета в черное с головы до ног, только туфли покрыты налетом ташкентской пыли. Девушка представилась Зулей. Она говорила на очень тихом узбекском языке, мне едва удавалось уловить акустику ее речи. На русском она говорила плохо и, что еще ужаснее, почти беззвучно. Я с трудом поняла, что она едет на хлопок, чтобы частично покрыть бог его знает за что начисленный государством штраф.

Я уткнулась в книгу, вздремнула, по пробуждении снова ушла в чтение. Через два часа после отправления мы прибыли в Гулистан, где нас ждала машина. На привокзальной стоянке мужчина, чей образ прикрепился в моем сознании как синоним слова «бай», начал свою длинную речь.

— Мне нужны люди, которые будут работать, – он обращался в основном к нашему вожатому. – Сегодня мало приехало. Ты каждый день говоришь, что приедут 10 человек. Ладно. За каждый день вам будут платить следующим вечером. Выполните норму – получите деньги. Если не выполните, с вами расплатятся тогда, когда суммарный вес нескольких дней сбора составит 60 килограммов.

Бай переходил с узбекского на русский, мешал языки, постоянно кому-то звонил, давал указания таксистам, что стояли рядом, в общем, производил впечатление важного уважаемого человека.

– А что, если я уеду завтра? – спросила я. – Мне в воскресенье нужно быть в Ташкенте. Расплатятся ли со мной? Я норму точно не выполню.

– А, ты в первый раз, да? 10–15 килограммов соберешь в первый день.

Про оплату я не услышала ни слова.

В следующие полчаса он рассказывал нашему маленькому сообществу о яствах, которые нас ждут по приезде. «Чой-пой, ужин-пужин» – выражался бай. О времени подъема, честности, пользе труда, необходимой сегрегации полов в интересах маънавията и проч. и проч. Наконец, мы сели в «Матиз». На заднем сиденье только я и Зуля. Впереди дорога длиной в 40 километров с экскурсией по Гулистану.

Комната для женщин

Всю дорогу перед нами нет-нет мелькали тракторы с двумя-тремя прицепами, доверху забитые собранным хлопком. Уже на въезде в деревню «Матиз» обогнул стоянку с нагруженными прицепами, а мимо нашей машины прополз хлопковый червяк, количество прицепов которого мне сосчитать не удалось. Мы добрались до ночлега. Связь хромала, но геолокация определила меня в 15 километрах от города Сырдарья и шести километрах от казахстанской границы. Нас радушно встретили местные жители, мы вошли во двор.

Было темно, лампы накаливания точечно освещали местность, и я поняла, что разглядеть все получится только утром. Прямо у входа на территорию стояло три длинных дощатых стола с шестью скамьями. Мы скинули свой скарб на стол и присели в ожидании чего-нибудь. Женщины, приехавшие сюда в предыдущие дни, в течение двадцати минут заняли машины, на которых приехали мы, и отправились домой.

– Я работать сюда приехал, – вдруг заговорил один из приехавших со мной мужчин. – Вообще я на кирпичном заводе в Сергели работаю. Но у нас печь сломалась, поэтому я в отпуске за свой счет в последующие месяца четыре.

– А почему так долго? Ремонт занимает много времени или на него нужно найти средства? – спросила я. – Кстати, Сабина.

– Очень приятно, Садриддин, – представился мужчина. – Там с развала Союза ничего не делали. Печь будут полностью менять. Это и дорого, и очень долго.

Среди всех приехавших он был одет значительно чище и опрятнее остальных. Высокий, с частой проседью, жилистый и загорелый, он носил джинсы темно-синего цвета с серой рубашкой в клетку. На Южном вокзале он попал в поле моего зрения первым. В руках два пакета и один толстый сверток из длинного чапана со сменной обувью, перевязанный веревкой. Он смеялся жутким истеричным смехом, оголяя свою голую пасть с редкими зубами, из-за чего был похож на Бабу-Ягу из детских иллюстрированных книжек.

Другой мужчина выглядел ужасно больным. Он был совсем грязный, с сальными волосами и впавшими глазами. На его загорелом лице серо-коричневого оттенка синели губы. На вокзал он прибыл с похожим молодым человеком, только тот, второй, был здоров. Я подумала, что они братья. Я даже не спросила, как их зовут, но помнила, что они из Намангана. Скорее всего, наманганские мардекоры, приехавшие в Ташкент в поисках хлеба. Больной интересовался, сидя во дворе, есть ли в этом доме лишние одеяла и курпачи. Оказалось, на бирже им все это обещали. Он снял свои кроссовки, и я увидела, какими отекшими были у него ноги.

Я и Зуля решили занести наши вещи в комнату. Два дома стояли по обе стороны от этих столов. Наш располагался справа. За дверью воздух сперт и пропитан многодневно немытыми телами и сном. Поначалу я опешила от этого вида: комната три на восемь метров, в нескольких шагах от входа деревянный подиум сантиметров в тридцать в высоту углубляется в помещение до самой стены; на этом возвышении штабелями уложены с десяток постелей, на которых через один лежат мужчины. Первое, с чем память связала это зрелище, – бараки концентрационных лагерей из кино. Блестящие глаза с отблеском уличного света мерцают в темной клетке дома, обращаясь на вошедших нас. Лиц почти не видно. Я постаралась не смотреть мужчинам в глаза и направилась в комнату, предназначенную для женщин. На дощатый пол гвоздями прибиты длинные куски бязи. Узкая полоска пола ничем не застелена, чтобы по ней можно было ходить в обуви. На двух противоположных друг другу стенах выемки окон. Скорее открыть их, чтобы не задохнуться от запаха и духоты.

– Завтра я уеду, – сказала Зуля. – Вот, держи кофе. Нет, возьми два пакетика.

Я поблагодарила ее и убрала кофе в карман.

Мы оставили свои сумки и снова вышли во двор. Сильно хотелось в уборную, но я с трудом могла себе представить, как возможно туда пойти. Садриддин попросил еды, потому что ничего не ел с самого утра. Больной на вид мужчина и его неопрятный друг поддержали просьбу накормить нас.

– Еда кончилась уже, – сказал плотный мужчина в белой тюбетейке. – Если бы вы приехали вчера, поели бы на ужин плов.

– Дайте хлеба и чая хотя бы, – попросил Садриддин.

Вчерашний плов, на мой взгляд, был сказкой. И пусть очаг с казаном раскинулся в двух шагах от столов, я подумала, что кормить здесь могли только макаронами. Двое мужчин вынесли скатерть. От нее разило грязью и жиром. Во мне внезапно пробудилась брезгливость ко всему происходящему здесь.

Полковник с товарищем говорят об оплате

Еще ни разу в жизни я не испытывала благодарность за то, что мне дали мои родители. Все свое сознательное существование я, скорее, испытывала стыд за недостаточную состоятельность вперемешку с упреком. Петляя по убогим улицам города, наблюдая эту мертвую жизнь за окном, я все больше вспоминала свое детство. У меня была обувь, и нас учили чистоплотности, граничащей с радикальностью. А у здешних взрослых людей, казалось, были одни только резиновые тапки на прохладный месяц октябрь. А у меня был стоматолог и ванная комната в кафеле, даже две ванные! Да, я не имела возможности путешествовать, но какой роскошью в сравнении с этой нищетой обеспечили меня мои родители. Я почувствовала глубокое сострадание ко всем, кто приехал со мной и до меня, ко всем, кто здесь живет.

Скатерть. На самом деле я была сыта. Плотный обед оставил чувство насыщения до следующего дня. Но если бы я проголодалась, все равно не смогла бы пересилить свое отвращение к этой антисанитарии. На застланный скатертью стол поставили три буханки хлеба, вынесли банку с солью, косушку с сахаром и чайник с кипятком. Кто-то вытащил свои помидоры, огурцы и лук и нарезал салат в ляган, символически расписанный хлопком. За столом каждый стал говорить, что уедет завтра. Кружек у многих не было. Тем, кому не хватило емкостей, предложили самодельные сосуды из донышек пластиковых бутылок. «Кружки» корежились и плавились от кипятка.

– Я ездил два раза вместо других людей в предыдущие годы. Условия были получше, – сказал Садриддин.

– Правда? А здесь условия плохие? – поинтересовалась я.

– А что, не видишь сама? Горячей воды нет, еды нет, ночлег в ужасных условиях. Уеду завтра.

А я просто не знала, как должно быть. Какой комфорт на сборе хлопка считается приемлемым, а какой нет.

Черная твердь над нами полыхала тысячами звезд, чего уже давно нельзя было увидеть в Ташкенте. Я остановилась там, где было совсем темно, и подняла глаза к небу. Вот-вот перенесусь в ту августовскую ночь, когда мы наблюдали Персеиды из горного ущелья. На улицу вышел дед в тюбетейке. Я поразилась тому, что даже старики приезжают на урожай. Он носил куртку дорожных работников и показался мне вполне смышлёным человеком.

– Нам не платят четвертый день, – начал старик. – Каждый вечер говорят, что деньги дадут завтра, но на завтра такая же история. Фартуков нет. А как собирать хлопок? Вот для него мы вытащили мешок из помойки вместо фартука.

Старик показал на другого пожилого человека низкого роста в черной фуражке.

– А хлопок хороший, собирай сколько хочешь. Я уже все свои деньги потратил на тех, кто приехал без копейки в кармане, и решил вернуться домой, даже не начав сбор.

Здесь все курили. Кто-то потратил последние деньги на пачку сигарет и теперь размышлял, как завтра уехать, если остался совсем без копейки. Я решила, что завтра же отдам свои заработанные деньги тем, кто не имеет финансовой возможности вернуться в Ташкент. Я свернула самокрутку, и на меня обратил внимание мужчина в белой тюбетейке, тот, что упомянул вчерашний плов.

– Табак в Ташкенте тоже продается. Но здесь только один вид не очень хорошего качества. В России его много. - сказала я.

– Я был в России: в Ульяновске, Владимире, Нижнем. Мне там нравилось, только холодно всегда и темно.

– Сейчас кого-нибудь заставляют хлопок собирать? Всем платят? – поинтересовалась я.

– Нельзя никого заставлять. Даже если один килограмм соберешь, все равно обязаны заплатить.

– А если человек уже в годы независимости не хотел собирать хлопок, отказывался. Чем это грозило?

– Ну, мозги ему крутили. Тот, кто над ним стоял, крутил мозги. Потому что каждый вожатый страдает от давления сверху. Так до самых высших инстанций.

– Кого-нибудь били?

Мужчина засмеялся и покачал головой.

Я решила пойти спать. Время было не очень позднее, но сидеть во дворе не имело смысла. Говорить совсем не хотелось, я была уверена в том, что ценная информация на сегодняшний день уже закончилась. В комнате ближе к окну я расстелила коврик, свернула теплую куртку валиком и, раздевшись, нырнула в спальник.

Зуля вытащила из своей большой дорожной сумки объемное двуспальное одеяло, которое, казалось, занимало все пространство сумки. Она оглядывала комнату в поисках розетки, чтобы зарядить телефон.

В комнате Зуля сказала, что молодой человек, который приехал вместе с ней, будет ночевать с нами в комнате. Он не хочет быть в той грязи, к тому же у него ничего с собой нет. Мне было совершенно все равно, но на тот момент я была уверена в том, что она ложится спать с незнакомым человеком. 

Пустые умывальники

Я скверно спала. Ночь здесь была жутко холодной. Спать на коврике все равно было жестко, пускай значительно лучше, чем на голом полу. Каждые полчаса я меняла положение, чтобы не дать телу затечь и заныть. Окно пришлось закрыть, хотя мне этого не хотелось. Несколько раз я просыпалась с колотящимся сердцем от померещившегося землетрясения. Земля подо мной была спокойна уже более полугода, но последнюю неделю меня мучили эти пробуждения в страхе. Задолго до рассвета в воздухе растворились теплые крики петухов.

В 6 утра нас стали будить. Я чувствовала себя вполне выспавшейся. Наверное, причина крылась в холоде. Я позволила себе понежиться в постели еще пятнадцать минут, с головой нырнув в спальник.

Теперь можно было вдоволь разглядывать двор. Ночью все строения выглядели шлакоблочными. На самом деле дома были собраны из массивных посеревших саманных кирпичей. Огромная территория охватывала несколько владений, огородившихся друг от друга почти невидимыми сетчатыми ограждениями. Рядом со столами паслись курицы и индюки. На крыше одного жилища темнели черные силуэты крупных индюшек. Справа от нашего дома начинался огород. У его кромки на деревянную раму гвоздями прибито несколько пластиковых умывальников красного цвета. Все они совершенно пустые. В шаге от них водяной шланг заткнут деревянной рейкой. Вода из него течет теплая даже в раннее утро. Это странно, поэтому контактировать с жидкостью не хочется. За одним из строений деревянные балки, образующие квадрат, обтянуты плотным черным полиэтиленом. Нам сказали, что это летний душ. В некотором отдалении от душевой – женский и мужской туалеты, в такой же полиэтиленовой мантии.

Женщина, живущая в доме за деревянным забором, вывела из хлева двух молодых телят. Низко пригибаясь к земле, она тянула веревки, привязанные к их тонким шеям. Она была некрасивой. Ее кожа выглядела огрубевшей, испещренной глубокими впадинами больших редких морщин. Не старая, но какая-то загубленная. Она привела телят в огород и закрепила веревки колышками. За огородом наше соседство располагало собственным тандыром. Я приметила его еще ночью, мечтая полакомиться с утра кишлакскими лепешками. Но воздух не пропитался запахом дров, а печь смотрела на меня своей темной пастью холодно и неприветливо.

Тем временем жизнь хлопкоробов начинала кипеть. Мужчины в своей длинной комнате скатали постели и расстелили дастархан. На улицу не вынесли никакой еды, а садится к мужчинам завтракать не хотелось, да и не принято это в нашей культуре. Трапеза была сродни вчерашнему ужину. Тот же кипяток, те же буханки хлеба, соль и сахар. Люди были недовольны отсутствием еды, еще больше делились планами глянуть на поле и покинуть эту богом забытую землю.

Говорят, что сбор хлопка заканчивается в 5 вечера. Но как уедут те, кто приехал лишь на день, никто не знал. Я решила забрать все свои скудные пожитки, чтобы прямо с поля пуститься в пыльную стезю здешних широт. Зуля и ее мужчина решили уехать поутру.

Старик в тюбетейке уже несколько раз просил меня позвонить какому-то сотруднику сергелийской биржи труда. Все хотели выяснить, когда же им все-таки заплатят. Через час мне удалось дозвониться. Громкие переговоры шли на улице. Пахтакоры говорили одно, вожатые – противоположное. Старик жаловался на условия и еду, на отсутствие денег и фартуков, на пустые обещания. Вожатый твердил, что никто не выполняет норму, но всех приходится кормить. Новички просили решить проблему с возвращением домой. Планшет переходил из рук в руки, и когда на том конце дали слово решить все проблемы в течение часа и отзвониться, девайс с заплеванным экраном недовольных ртов вернулся в мой рюкзак.

Мужчина с отекшими ногами сидел на корточках прямо посередине дороги. Его сильно трясло. Я два раза справилась о его самочувствии, но он сказал, что ему просто холодно. На нем была только тонкая голубая рубашка с длинным рукавом, в то время как я была одета в зимние лосины и теплую куртку. Садриддин сказал ему развязать его сверток и накинуть на себя чапан.

– Он со мной спал под одним одеялом, – пробормотал Садриддин. – Всю ночь ужасно дрожал.

Казалось, что у мужчины нет сил справиться с узлом, он просто сидел рядом со свертком, продолжая трястись, иногда сухо покашливая. Я подумала, что у него туберкулез, и ему срочно нужно в больницу, потому что выглядел мужчина совсем слабым. Еще директор биржи труда моего района говорил о наличии горячей воды, еды и медицинской помощи на местах. Но даже обещанный договор, который должны были заключать с каждым пахтакором, мы не видели. А врачей в этом селе нам, жителям Ташкента, было не сыскать. Да и сам мужчина отрицал плохое самочувствие.

Я попросила Зулю дать мне фартук, обещалась вернуть его при встрече в городе. К фартуку она приложила пару строительных перчаток, чтобы я не поранила руки о кусты хлопчатника.

По слухам, путь к полю растянулся на два километра. Но мы шли не меньше сорока минут. Хотя стоит признать, что шли очень медленно. Скорость стариков и больных совсем не походила на темп жителей мегаполисов.

Вся дорога представляла из себя до неузнаваемости разбитый крошащийся асфальт вперемешку с камнями и тоннами пыли. Становилось теплее с каждой минутой. Черное ночное небо сменилось бесконечным, голубым и непостижимым полотном. Казалось, глаз мог охватить все сотни окружающих нас гектаров – таким плоским был пейзаж. Вокруг все мертвое. Коричневые треугольники хищных птиц низко кружат над густыми зарослями стремительно испаряющегося канала. Водоем более походит на длинную тинистую лужу. Говорят, здесь еще можно найти какой-то улов.

Хлопчатник – странное растение. Из-за имиджа, который приобрел узбекский хлопок, мне бы хотелось с презрением принять его внешний вид за уродство. Но нет! Красно-зеленые поля, бесконечно простирающиеся вдаль, с тысячами белых снежков и правда завораживают. Если подойти поближе, он действительно красив. Оттенки кустов и листьев сродни цвету зреющих плодов манго. Но черт подери, хлопок все-таки странное растение. В моей мечтательной голове плохо уживается мысль о вате, выросшей из земли.

Я много читала о сельскохозяйственной конопле, которая дает несколько урожаев в год, не требует такого количества воды и пригодна в гораздо большем спектре использования, чем хлопок. Так зачем же мы погребаем свое будущее и жизнь следующих поколений в хлопке, если хлопчатник казнит окружающую среду?

Засуха. Природа цвета слоновой кости, умирающая. Вся водная стихия страны на протяжении целого века была брошена на взращивание и пропаганду жадного растения, чтобы стать символом народной спеси. Чтобы каждая коробочка хлопка вызывала гордость, необходимо заливать поля химическими удобрениями из года в год, из века в век. Но пройдет лет пятьдесят, а то и тридцать, и мы останемся без воды. Растущее население беспорядочно плодящейся страны нужно кормить, выращивать наши вкуснейшие фрукты и овощи – истинное аграрное богатство Узбекистана, – хвастаться им на весь свет. С болезненным осознанием неизбежной и близкой катастрофы я наблюдаю эту статичную пустыню.

Я шла одна между двумя группами пахтакоров. Впереди старик в тюбетейке стал рассказывать свою историю, демонстрируя какой-то документ. Я подбежала к ним, чтобы погреть свои уши рассказом деда.

– Я работал в КГБ, государственная секретная служба. В 75 году отслужил в России, и меня направили в Москву на специальную учебу. Я дослужился до полковника. Шесть лет назад решил вернуться в Узбекистан. Все еще не могу получить гражданство.

– Можно мне тоже посмотреть на удостоверение? – спросила я.

– А что там смотреть? Ну вот, читай.

Он озвучивал эти неразборчивые каракули. Документ выглядел сомнительным, словно неуверенная рука второклассника заполняла эти строчки. Даже место для печати пустовало, рисуясь серым типографическим гербом Узбекистана.

– Это временный документ, – заверял полковник. – Президент сказал мне, что для получения гражданства мне нужно поработать хлопкоробом хотя бы неделю. Я сказал, что отслужу на полях месяц. Ну вот, а в Москве мы изучали языки. Двадцать один язык: русский, узбекский, таджикский, английский, французский, немецкий, кубинский…

Полковник-хитрец, вот ты и попался на своем кубинском языке. На русском с натугой говоришь, отслужив в России почти сорок лет. Рассказывай свою басню дальше, полковник.

– Махалля назначила меня председателем группы пахтакоров. В первый раз мы приехали в Сырдарью 26 сентября в составе одиннадцати человек. Нам сказали, что ночевать негде, мол, ночуйте на вокзале, но милиция запретила там спать. Перед нами извинились, дали денег на дорогу домой, и все одиннадцать пахтакоров вернулись в город. Через два дня позвонили из махалли еще раз. Теперь на вокзале нас набралось аж 25. Снова приехали в Сырдарью, но ночлег не подготовили. Нас отвезли на какое-то совместное производство, где мы и спали. Утром нашу команду привезли к дому одного фермера: он предложил нам место в хлеву. Мы получили деньги на дорогу домой и снова уехали. А здесь я со второго октября. Посмотрим, позвонит ли этот сергелийский планктон и расплатятся ли с нами сегодня.

Мы свернули на проселочную тропу. За нами остался пыльный ландшафт хлопковых полей. До ушей донесся грохот моторов, и я увидела вереницу гигантских зеленых машин с трактором в хвосте. Одно такое зеленое чудовище я приметила еще ночью на обочине дороги у нашего дома. Машина выглядела устрашающе, но я не поняла, что это. А это были комбайны.

– При Каримове весь хлопок собирали машины, – сказал Садриддин.

– Да ладно вам? – не сдержалась я. – Откуда же тогда столько лет принудительного труда?

Садриддин молчал. А мы приближались к месту назначения. Между двумя полями хлопка на пыльной тропинке стоял большой котел с казаном. Значит, обед готовят прямо здесь. Поле, на котором нам предстояло работать, было усеяно яркими силуэтами людей, пришедших на сбор значительно раньше нас.

Конца нашего участка я не видела. Прямоугольное поле было длинным и узким. Мы прошли к противоположной стороне и скинули свои вещи. 8 утра. Я достаю из рюкзака одно яблоко – мой завтрак. Двумя оставшимися плодами угощаю Садриддина и больного мужчину с синими губами. Фрукты даже негде помыть. Я вдруг впервые за все время задумалась о том, где можно будет взять воды, если у нас ее нет…

В следующие два часа я быстро собирала хлопок, перебегая от кустарников к своему мешку, куда я сбрасывала содержимое фартука. Я уже решила, что уеду к полудню. Полковник говорил с одним из работающих в поле мужчин насчет оплаты за прошедшие дни. Он отнекивался, мол, комбинат должен прислать деньги, тогда будет и оплата. Садриддин ждал, когда перезвонит сотрудник биржи труда и решит вопрос его возвращения. Старики сидели, занимаясь расчетами, Садриддин говорил с наманганскими мужчинами. Никто не работал.

Хлопок влажный, впитавший в себя утреннюю росу. Говорят, утренний сбор всегда весит больше, потому что вата мокрая. Мне всегда думалось, что килограмм хлопка – это какая-то гора. На самом деле спрятавшиеся семена дают много веса, и усердным трудом выполнить норму за день вполне возможно даже женщине. Спустя минут сорок после начала моей работы на поле вышли и наманганские парни. Синие Губы медленно передвигался по свое грядке, засиживаясь у каждого куста. Мы занимались первым сбором, то есть по этому полю не проходил комбайн, после которого нужно убирать остатки, не прошла и неаккуратная группа хлопкоробов.

Когда моя спина заныла, стрелки часов показывали 10 утра. Я покинула грядки, села на свой плотный мешок и стала ждать приезда весов. Трактор уже был на месте, но весы отсутствовали. Полевой котел уже заправили дровами, в воздухе плыл дым и запах костра, а казан был полон желтых макарон.

– Я продам твой хлопок, – обещал Полковник. – Здесь у каждого человека есть деньги.

Наконец, когда весы приехали, к прицепу стали тянуться люди со своими мешками. Контролеры вели учет, записывая имя и количество собранного хлопка: 17, 10, 14… За два часа я собрала 8. Затем отправилась продавать свой урожай пахтакору в поле. Я узнала его фамилию, вернулась к прицепу и попросила заменить свое имя. Сфотографировала запись и пошла за своими деньгами. Мне безумно хотелось покинуть это место. Мужчина считал по 900 сумов за килограмм, но всякую мелочь вроде 200-800 сумов не засчитывал и оставлял себе.

– Восемь килограммов – это 7000 сумов. Вот держи: один-два-три-пять-семь.

Я взяла деньги и повернулась к нему спиной.

– Вы мне пять тысяч дали, – я раскрыла перед ним веер из купюр. – Дайте еще две.

Он медленно дал тысячу, сделал перерыв в десять секунд, ожидая моей реакции, и вручил последнюю банкноту.

Денежный вопрос. Я не нуждалась в этих деньгах, но принцип превалировал. Я не хотела соглашаться с явным обманом. Свое желание отдать заработанные деньги тем, кто не имел средств на дорогу назад, я проигнорировала. Наманганцы собрали 14 килограммов и могли вернуться домой, а Садриддин все еще ждал звонка из биржи. Я поняла, что многие люди не хотят решать свои собственные проблемы и сбрасывают ответственность за свои жизни на других. Подстать рабам.

Женская уборная

Я попрощалась со всеми и отправилась прокладывать себе неизвестную дорогу в Ташкент. Оглядываюсь. Потоки воздуха поднимают маленькие вихри торнадо над пыльными пашнями. Два комбайна засыпают уже третий прицеп. И зачем тогда нужны мы, пахтакоры? Ноги быстро шагали по пыльной дороге, пытаясь сбежать от этого ужаса. Сильно хотелось пить, но воды не было. Мочевой пузырь грозил лопнуть, но вся эта плоская местность без кустов и деревьев издевательски гнала меня прочь.

Я свернула на дорогу, ведущую к трассе, мечтая о маленьком автостопе до Ташкента. Кроссовки утопали в глубокой толще пыли. Два осла, впряженных в повозку, с маленькими мальчиками чуть не задавили меня, испугавшись машины. И я с криком убежала за дорогу. Я прошла уже не меньше четырех километров, мне хотелось сесть в эту бричку вместе с детьми, но увидев, как мальчик дубасит одного ослика толстой палкой, пропало желание даже смотреть на них.

Через два часа, сменив две маршрутки и два такси, я прибыла домой, где первым делом хотелось помыться и поесть. Внутренний диалог не останавливался, но увиденное на хлопке так опротивело мне, что представить себе рассказ я не могла, меня буквально тошнило от воспоминаний, от этих запахов, от убогой и безнадежной нищеты, экологической катастрофы и картинок с Синими Губами, который не хотел ехать к врачу.

Сегодняшняя уборка урожая организована немногим лучше прежних лет, когда ездила моя мама в 70-е. Их также кормили дешевыми крупами, в которых уже жил жучок, их также не кормили на завтрак. Горячая вода – роскошь. На сегодняшний день один единственный плюс – искоренение принудительного труда. Больше не нужно жить на хлопке три месяца, мыться в арыках до самого конца ноября. В советские времена женщины боялись выйти ночью в туалет, где могли поджидать насильники. А может, девушки боялись вплоть до 2017-го? Комнаты грели раскаленным углем в ведрах, от дыма которого можно было и задохнуться. В конце 90-х моя сестра на хлопке корчилась от болей воспаленного аппендикса, а местный врач гнала ее на поля, обвиняя в симуляции. Еще полчаса, и она скончалась бы от сепсиса. А протестовать запрещали вплоть до прошлого года. Теперь у граждан хотя бы есть выбор, которого не было почти сто лет. Но я задумываюсь, заслуживает ли коробочка хлопка быть гордостью нации на фоне этого ужаса, если репутация белого золота запятнана такой бесчеловечностью? 


Над материалом работала: Сабина Бакаева


Не упустите самое важное! Подпишитесь на наш телеграм-канал!


Поделитесь с друзьями